Демьян Морте. Ловушка для разума

[Морте]

Оцените оме произведение. Точнее это еще только его часть, черновик, но уже довольно объемный. В будущем будет дорабатываться и правиться. Задумываю большую книгу в жанре - смесь темного фэнтези с Лавкрафтом и примесью философии. Меня интересует критика самого текста, его стилистики итд, итп - так как полностью сюжет еще не вырисовался...

Заранее всем спасибо...

"Пролог

Мертвая пустыня медленно сгорает, полыхая адским пламенем в сумраке ночи. Руины древних зданий, осколки статуй, монументов и дворцов покрыты копотью и гарью, все предано огню. Объятые пламенем деревья в агонии взимают ветви к небу, их черные стволы изогнуты в немой мольбе. Вдали пылает темный город, пустыню светом смерти озаряя, и столб огня уходит в небеса, вокруг себя вращая тучи, что клубятся серым дымом, мерцая молниями, бьющими в дворцы и шпили зданий, раскаленных добела. Средь серых туч кружат драконы, их пасти широко раскрыты, и пламя льется вниз, сжигая все вокруг. А небо плачет багровыми слезами, и падая на землю, бегут они ручьями, сливаясь в бурные потоки крови. Странная симфония звучит повсюду – не крики боли и не призыв стервятников, что в небе пролетают, спеша урвать добычу на том кровавом пепелище – орган играет похоронный марш, задумчиво поют виолончели, а скрипка одиноко плачет, зовя всех демонов на их великий пир. И в бой стремится их орда, несясь во весь опор на обреченный город, их челюсти раскрыты, и острые как бритва зубы сверкают в отражении небесного копья, с раздвоенных змеиных языков бежит слюна, обильно капая на землю в предвкушении свежей крови. Звериные глаза сжигают взглядом, зеленый дым из ноздрей вылетает, распространяя жуткий смрад гниения и смерти, дымится чешуя кровавым паром, раскалена она огнем, что вместо сердца у демонов в груди. Когтями загребая землю, они бегут быстрее ветра, и жертве не сбежать от них. А следом гончие несутся, сжирая падаль, не оставляя ни кусочка плоти на проклятой земле…
По выезженной пустыне той бежит несчастный мальчик, он понимает, что обречен на смерть, но страх вселяет крылья, заставляя в бессмысленном порыве искать спасенья в бегстве. А демоны бегут еще быстрей, они хозяева объятой пламенем пустыни, и вскоре настигает зверь свою добычу, и жутким воем оглашает он округу в знак своей победы, держа в когтистой лапе тело жертвы. Он медлит, наслаждаясь муками и болью, развлекаясь, плоть кусками от тела отрывая. И вот в когтях у демона лежит трепещущее сердце, и через миг оно в глубокой пасти исчезает. И вдруг темнеет все вокруг, и умирает, чтоб возродиться вновь…

Исчезла боль, и тело мое цело. Стекает пот ручьями, холодный спутник всех ночных кошмаров. Остался только ужас, и его объятья как никогда крепки, не отпускает он меня ни на секунду, превратив в бездушного раба. Смотрю по сторонам – и вроде все обычно – кровать, окно, стол, тумба, шкаф напротив, но тьма в углу не просто тень, она живая, и алчные глаза устремлены голодным взглядом прямо на меня. А под кроватью затаилась тварь, тот самый адский пес, обгладывающий кости, он точно там, голодный и жестокий. Исчез последний лучик света, луна в окне накрылась одеялом из темных туч, там, где-то вдалеке завыли волки, и отблески грозы явили монстра мне в окне…

***

Вы знаете, что значит быть безумным? Видеть то, что недоступно взору простого смертного, дышать другим воздухом, втягивая в себя едкий дым отравы, ставший опиумом, заволакивающим сознание. Слышать голоса неведомого, потустороннего, внимать каждому их слову, разговаривать с несуществующим... Понимать сложнейшие законы бытия, и при этом путаться в простейших ситуациях обыденного? Нет, вы не можете знать, что значит быть безумным, вашему рациональному мышлению не понять всего того, что происходит в голове умалишенного. Его фантазии выходят за рамки вашего восприятия мира, они нарушают гармонию и целостность окружения, и всерьез принимать их невозможно. Порой эти фантазии ужасают обычного человека своей жестокостью и кровожадностью, и когда они воплощаются в жизнь, мир вокруг готов провалиться в бездну и утащить несчастного за собой. А безумец будет стоять на краю разверзнувшейся пропасти и дико хохотать, ведь все это так ему знакомо, близко и привычно. Безумие не только проклятие, это дар, позволяющий приоткрыть завесу мироздания и оказаться по ту сторону зеркала мира. За это мы теряем способность жить, превращаясь в бездушных существ. Такова природа безумия...

Я безумен, но моя болезнь намного глубже и сложнее, ее истинная суть ужасней, чем сотни мертвых душ внутри бесцельно существующих блаженных. Я могу управлять своими фантазиями, накладывая их на реальность и воплощая их в жизнь. Я понимаю истинную суть вещей, могу безошибочно прочесть человека, словно книгу, всего лишь взглянув на него. Мои эмоции всегда под контролем, а чувства заперты настолько глубоко внутри, что им уже не суждено вырваться на волю. Я хладнокровное оружие в собственных руках, не знающее жалости, сожаления и страха...

Отец назвал меня Каином, именем первого человека, кто пролил кровь своего брата. Он обманул бога, своим поступком изменив мир навсегда. Наследие Каина вечно, и оно живет во мне. Имя не только клеймо, это отражение души, и нет ничего случайного в том, почему его дают нам при рождении. Каин Морте, отмеченный печатью смерти, несущий на себе проклятие имени, и как никто другой знающий, насколько точно имя отражает его суть...

Я с рождения отличался от других людей. Мой разум был отравлен ночными кошмарами, ставшими проклятием, превратив жизнь в ад. Каждую ночь детская спальня сотрясалась от криков ужаса и боли, и мой разум медленно, угасал. Вы можете представить, как выглядит ад? Нет, все, на что вы способны - лишь гадать о том, как он выглядит, описывая красивыми словами жалкую картину вашего сознания, не способного узреть истинный смысл страданий и мук. Сны, проникшие в мой разум были настоящими, их суть порождала тот самый первобытный ужас, ад в моих глазах был реальностью, я чувствовал всю боль, пережитую во снах наяву, умирал и возрождался вновь только для того, чтобы быть растерзанным следующей ночью. Это повторялось снова и снова, бич страха неустанно наносил удары по моему разуму, ужас сковывал по рукам и ногам, его хватка тугой петлей стягивала шею, ведя к погибели. Детство сгинуло в бездне сновидений, вернув оттуда мальчика, ставшего рабом своих кошмаров.

Настал момент, когда несчастный мальчик оказался на краю пропасти с единственным желанием покончить навсегда с кошмарами и броситься вниз, навстречу ветру и острым скалам, встречая смерть, как избавительницу. Мальчик стоял на краю и смотрел вдаль на закат, последний закат в его короткой, но измученной жизни. Он поднял ногу от земли и гордо шагнул прямо во тьму бездны, мечтая навек обрести покой и уснуть вечным сладким сном без видений преисподней и обитавших в ней демонов. Его полет длился вечность, и впервые мальчик был свободен. Он расправил руки в стороны, словно крылья, и почувствовал себя орлом, парящим над миром. Мальчик впервые был счастлив, и осознав это, он вновь захотел жить. Но было слишком поздно, и угрюмые скалы на дне пропасти обнажили свои объятия, готовясь принять в них ищущего покой...

***

Свет в глазах померк, и разум погрузился во сладостную тьму, оставляя мальчика в облике орла. Он парил в небесах, взмывая так высоко, что обжигался об солнечный диск, и бросался вниз, падая камнем прямо к земле, в последнюю секунду расправляя крылья, чтобы снова взлететь. Он ловил ветер и спорил с ним, доказывая кто быстрее. Леса сменялись реками, реки озерами, горы росли ниоткуда, возвышаясь над миром, и выше их был только одинокий орел, осознавший радость жизни и упивавшийся свободой...

Но не суждено было мальчику слиться с ветром и обрести покой. Вместо острых скал его бренное тело приняло мягкое, как подушка, полувысохшее болото, оно нежно раскрыло свои объятия и погрузило несчастного в свое лоно, выкинув затем на берег. Всю ночь пролежал мальчик без сознания на мокрой земле, пока на него не наткнулся отшельник, живущий в долине. Старик пожалел мальчика и отнес его к себе домой. Чашка горячего супа вернула его к жизни, и уже через несколько часов мальчик оказался дома. Дом, спальня, кровать, сны и демоны...

Но что-то изменилось в мальчике, словно лопнула струна на арфе и мелодия превратилась в какофонию звуков. Во нем проснулось желание жить, ощутить себя свободным от всего, взмыть к небесам. Страх стал отступать, уступив место безразличию. Несчастный сотни раз умирал в своих кошмарах, ощущая всю боль наяву, он умер в реальности, шагнув с обрыва в пропасть, но оставался жив. Он неуязвим, он всесилен, он бессмертен!
И вот, возвращаясь с преисподней, мальчик впервые не закричал от ужаса, не разрыдался от боли. Он засмеялся. Сперва неуверенно и тихо, и через мгновение он хохотал как сумасшедший. Он и есть сумасшедший...

Смотрю по сторонам, гляжу во тьму - кто спрятался в тени? Коварный демон, возжелавший крови? Так что же ты медлишь, тварь из преисподней, не прячусь больше я под одеялом, стою перед тобой, смеясь в лицо. Эй, там внизу, я знаю, ты затаился под кроватью, жуткий адский пес, я слышу, как ты дышишь... Выжидаешь? Все это ложь, не жертва я, а хищник, и сегодня началась охота, вам не сбежать, не скрыться, не уйти...
И слышу жалкий шепот мертвой тени, пощады просит тварь, в ногах стеная предо мной. И пес скулит, хвостом виляя, в его глазах горит не алчность, и не жажда крови. Несущий ужас демон сам рыдает от бессилия, страха и смирения. Я победил вас, развернув лик смерти прямо вам в лицо, я ваш хозяин, в рабстве быть навеки обращенным твари суждено. К ноге, лежать, молчать! Хороший пес, послушный. Я пощажу тебя, хоть недостоин, но милосерден человек, в отличии от зверя, живи и наслаждайся рабством...

И демоны служили мне усердно, скрывая ложь и обнажая правду. Тварь с преисподней знала, когда грядет беда, оскал зубов своих являя в свете каждого, кому начертано судьбою умереть. Над телом жертвы с алчным взглядом взмывали твари, пытаясь оторвать хоть маленький кусочек плоти, смеясь от смерти, упиваясь ей. Их адский перст не знал ошибок, подобно топору угрюмого жнеца. И если суждено кому-то сгинуть в преисподней вскоре, то демонский эскорт был тут как тут. Глазами демона я видел мир, лишенный красоты и цвета, лишь тени призрачного света и отблеск тьмы в кровавой пелене. Нет ярче зла, светлее лжи и краше боли, их отражение витает в воздухе подобно белой дымке, без жалости клеймя людей. И если кто-то лгал, над ним парил туман, и чем ужасней ложь, тем больше дыма, и даже цвет его имел значение, всю злобу отмечая чернотой. Ирония вся в том, что нет честней человека на земле, чем замкнутый палач, топор в руках держащий, ни лжи, ни сожаления, ничего. Палач чист и благороден, он свят во тьме. А тот судья, что приговор выносит, достоин сам лежать на плахе, погрязший в лжи и мерзости порока. Я вижу вас насквозь, читаю душу, не скрыть вам темной мысли от меня, ведь разум словно факел, что горит во тьме, отбрасывая тени, пляшущие в танце отражений...

***

Не нужно понимать меня буквально, все монстры лишь плод моего воспаленного воображения, рисующего картинки в голове. Мое проклятие неотступно следовало за мной, куда бы я не направлялся, и рад бы избавиться от него, но не мог. На улице, дома, в храме, на светском приеме или простой прогулке обычное теряло всякий смысл, терялось в гуще тайных знаков и знамений, реальность смешивалась с фантазией, утопала в ней. Подобно грезам наяву, но истинный смысл увиденного был ужасен, неизменно указывая на боль и смерть.

Однажды я сказал во всеуслышание, что моей тетушке осталось жить не более трех суток. Был крупный праздник, суть его неважна, и смерть предстала пред глазами во всех деталях, без прикрас и сожаления. И будь что будет, но молчать не мог я больше. Набрав воздуха полную грудь, я прокричал о смерти, о ее деталях, чем не просто напугал присутствующих в зале. Представьте себе эту картину, и вы поймете все. Толпа гостей, свет общества, вино рекой течет по многочисленным бокалам, многомудрые беседы, легкий смех и возгласы прекрасных и не очень дам. И тут посреди всего веселья мальчишка вдруг вскочил на стол и завопил визгливым детским голосом о предстоящей смерти... Печальное зрелище, почти смешное, но для меня в тот день все было по иному. Мой дядя возненавидел меня за те слова, отец схватил за руку и выпорол прилюдно. Кому то показалось все происходящее забавным, кто-то откровенно хохотал, не скрывая презрения к моей семье. Отец мой был опозорен, и в ярости увел меня домой. Его сводный брат Бартоломью вышвырнул нас за дверь, ему давно нужен был лишь повод, чтоб разорвать все отношения с семьей. И каково же было удивление их всех, когда спустя три дня пророчество сбылось как по заказу. Причем не просто сбылось, а именно так, как я и предсказывал. Дядя Бартоломью был убит горем, и его единственным желанием было отправить меня на костер как дитя Дьявола. Мир вокруг изменился в мгновение. Вместо жалеемого всеми несчастного мальчика я превратился в порождение тьмы, изгоя. Мой отец защищал меня как мог, но и он поверил в то, что я окутан тьмой. И в итоге ему пришлось поступить так, как он должен был поступить. Я не держу зла на отца за это, хотя тогда, будучи ребенком, я возненавидел его. Тогда я не понимал всей сложности того положения, в которое я поставил своего отца. У него не было выбора, ведь альтернатива всему - смерть на костре. Мир людей жесток, и в нем нет места жалости и любви. Этот урок я хорошо усвоил в те дни...

Помимо моей воли меня увезли на тысячи верст от родного дома и поместили в монастырь послушником. Никто не спрашивал о том, чего я хочу, готов ли посветить свою жизнь служению всевышнему, прожигая жизнь в бессмысленных молитвах и богослужениях. По их словам это был единственный способ спасти мою душу, отравленную дьяволом, а для отца единственная возможность самому не попасть на костер, на чем так усердно настаивал дядя Бартоломью. Никто не понимал, что я всего лишь хотел помочь, оградить тетушку от страшной участи, а не насылал на нее проклятье. И моим наказанием стало заточение в угрюмой крепости...

***

Никто не понимал, какими муками наполнилась моя жизнь в этом богоугодном месте. И причиной этому была не серость окружения, не бесконечные молитвы и скучное бесцельное существование. Настоящим бичом для меня стал обычный звон колоколов. Каждое утро я просыпался с чувством, что моя голова вот-вот лопнет. Звон проникал в мой разум, тело, пронизывал меня насквозь, вызывая боль внутри. Словно внутри тебя возгорается пожар, и незримый огонь жжет тебя изнутри, превращая в бездушного раба, уничтожая чувство реальности. Колокольный звон возвращал меня назад в адскую пустыню, вырывая сердце из груди и заменяя его раскаленным камнем. И это продолжалось до тех пор, пока колокол не умолкал...

Вы когда-нибудь просыпались с желанием уничтожить весь мир? Упиваться страданиями людей вокруг, мстя им за все, что с вами случилось, смотреть в их наполненные слезами глаза, слышать их мольбы, и с наслаждением вонзать клинок прямо в сердце... Удары колокола вырывали меня из ночи, лишенной снов и возвращали в мир с такими мыслями. Каждый день, час, мгновение, проведенное в монастыре, разжигали ненависть в моей душе, выталкивая из нее остатки человечности. И бесконечные молитвы только усиливали ненависть ко всему миру...

Горите ярким пламенем, несите крики мук, тоните в крови, в страданиях и смерти. Вы отравили мир своим зловонием, обманули совесть, отдались пороку, сгинули во тьме, которую прикрыли святостью смирения. Покайся перед богом, и воздастся - говорит священник, что называет нас рабами бога. Но разве мы рабы? Мы рождены в свободе, и не вам решать, кому мне поклоняться. Не разгибая тела стоите на коленях, и молите всевышнего - помилуй и спаси. Но разве не в ответе мы за то, что сотворили, и не нам ли выбор дан по жизни? Жить под указкой бога, молясь в надежде рая - или идти к нему, отринув лживость веры? Не бог наш пастырь, не овцы мы, не жертвы. Лишь впавши в заблуждение, становимся рабами там, где сами боги. Так сгиньте в тьме, коль верите вы в святость, ту святость, что бросила в колени человека. Мой путь иной, отринуть заблуждения, уничтожив идол веры, и в собственной душе найти покой. Ты, человек, хозяин мира, ты продал в рабство душу, и стал презренной тварью. И пусть я лишь песчинка в бескрайнем океане, так быть мне богом над самим собой...

Три года провел я в злополучном монастыре, три бессмысленных пустых года, состоящих из бесконечных богослужений, притворства и страданий от колокольного звона. Каждый день был повторением предыдущего - мучительное утро, молитва, завтрак, снова молитва, работы по хозяйству, занятия в хоре, молитва, три минуты страданий от звона, обед, оканчивающийся молитвой, чтение и разучивание святых писаний, работа по хозяйству, очередная молитва, вечерний звон, раскалывающий разум, постный ужин с обязательной молитвой, вечерние процедуры и вновь молитва перед сном. Из-за дня в день все повторялось с убийственной точностью, по строго определенному ритму. Никаких развлечений, никаких радостей. Лишь порой удавалось уличить свободную минуту и проникнуть в монастырскую библиотеку, чтобы стащить какую-нибудь книгу. Большинство книг были естественно святыми писаниями, но среди них попадались книги по истории и философские трактаты, которые я перечитывал на десятки раз, пытаясь хоть как-то скоротать время. Однажды в глубинах библиотеки я наткнулся на историю пиратства южных морей, и открыл для себя нечто новое, незнакомое. Я обрел мечту - быть свободным, командовать пиратской шхуной, бороздить моря, ловя дуновения морского бриза и борясь с суровыми штормовыми ветрами. В разуме рождались видения диковинных стран, тропических берегов, большого белого попугая на левом плече, бесконечно сквернословящего и забавного. Я видел себя, смотрящего в подзорную трубу в поисках кораблей на горизонте, и увидев на морских просторах корабль, командовал – «На абордаж!». Корабли сближались, и отчаянные головорезы бросались в бой во главе со своим бесстрашным капитаном, круша все на своем пути. И потом, захватив очередной корабль, капитан со своей командой предавались такому веселью, которое незнакомо обычному человеку, а тем более обитателю монастыря. В моей душе завыл ветер свободы, и вскоре я решил бежать с монастыря...

Но сбежать с каменной крепости было не так легко. Монастырь, в который меня поместили, был необычным монастырем, где живут преданные богу люди. По сути это была самая настоящая тюрьма, куда отправляли всех, кого необходимо было "излечить". Одержимые всех мастей, неверные жены графов и баронов, которых заточили в каменных стенах за их поступки, отверженные и умалишенные. Бесконечные молитвы и богослужения должны были спасти души всех, кто сюда попал. И конечно, никто не спрашивал этих людей о том, чего они хотят, просто запирали в темнице и неотступно следили за каждым их шагом. Послушникам было строго запрещено разговаривать друг с другом, иначе следовало наказание. Порка - простейшее из них. Я испытал на себе весь арсенал целителей, начиная от кнута и многочасового стояния на коленях перед алтарем и кончая распятием - особым видом наказания за самые страшные проступки. В моем случае это была кража, я был распят за ту самую книгу о пиратах, что стащил в библиотеке. Конечно, распятие отличалось от того, которое применяли для казни преступников. Вместо гвоздей руки и ноги заковывались в кандалы, и три дня наказываемый висел на кресте без пищи и воды. Такое наказание применялось крайне редко, чаще всего все ограничивалось десятью ударами плетью. За что угодно - за опоздание на песнопения, за богохульство, за неосторожное слово или поступок, за лень и нерасторопность, за недостаточное усердие в молитвах, за косой взгляд. Суровый настоятель раздавал "лекарство" налево и направо, и неутомимые служители фанатично исполняли все ритуалы без сострадания и жалости. Смотрящие были всегда начеку, и скрыться от их неусыпного взора весьма затруднительно. Просто сбежать было невозможно, только чудо могло помочь в этом. Но в чудеса верит только глупец, и лишь сильный духом сам вершит свою судьбу. Я долго искал возможность побега, планировал, просчитывал каждый ход, и чем больше я обдумывал свое спасение, тем яснее понимал, что это невозможно. И наконец я пришел к единственно возможному выходу...

Жить в аду, или умереть? Но там, за серой дымкой смерти маячит демон в ожидании, чтоб вырвать душу с праха плоти в мир потусторонний, в мир иной. Желая смерти, мы не понимаем, что она начало всех страданий, и муки преисподней впереди. Ад на земле, ад в небесах, ведь все едино...Но выход с заточения был один, кровавый, темный. Так жить нельзя, и либо ты спасешься, либо сгинешь в рабстве. Ценой спасенья будет смерть, ну что же, я готов платить по счету...

Накрыла ночь угрюмый камень стен, и скрыла она тень, что незаметно проскользнула в коридоре. Направлен взор смотрящего вперед, но тень скользит так тихо, чтоб ее заметить. Что это? Крыса собралась в амбаре пировать? Нет, это человек, но человек ли? Его вы так усердно пытались излечить, но вместо мира с богом породили беса, он вышел на охоту отомстить...

И тень вошла тихонько в келью, где мирно спал отец всего того безумия, в котором жил весь монастырь. Сверкнуло лезвие столового ножа, на миг явив во тьме лик ангела, что пал, утративши надежду. Без сожаления лезвие вонзилось прямо в сердце, не дрогнула рука, без промаха и жалости колола она уже бездыханное тело.
В тот самый миг мальчишка испытал восторг, сравнимый только с радостью победы, запахло в воздухе свободой, и стало так легко и просто наслаждаться жизнью. Кровь на руках рождала чувство власти, и убивала остатки человека в нем.
И вот, покинув келью, залитую кровью, тот мальчик проскользнул в другую. За ней еще одна, другая, третья, и вскоре все померкло и застыло в свете факелов, так и не проснувшись. И лишь смотрящий все смотрел во тьму, гадая про себя, как быстро монастырский кот настигнет крысу.

Ночной покой нарушил свет огня и запах гари. Огнем объято то, что должно гореть. Бумага, свитки, книги и вместе с ними тот смотритель, что поймал мальчишку год назад с пиратской книгой. Он был распят в кресте, и истекая кровью, в последний в жизни миг смотрел в лицо несчастного мальчишки. Несчастного ли? Нет, теперь он счастлив, он запах мести вдыхает с наслаждением, в его устах улыбка, а в глазах огонь. Знай, я простил тебя, покойся с миром. Хотя навряд ли обрести тебе покой, тебе держать ответ перед всевышним, в которого ты свято веришь...

И паника объяла тихий монастырь. Святые позабыли бога, отринувши молитвы они бежали прочь от очищения огнем. Месть так сладка, ее дыханье пламенем объяло каждый уголок того пространства, в котором жизнь меняли на надежду заблуждения... Горит библиотека, теряя в пламени десятки, сотни книг пустых и лживых мыслей, уходит в небытие святое слово, бегут от бога те, кто так долго жил в молитвах. Крик боли, страх, смятение словно музыка звучали, и впервые звон колокола не разрывал мне разум. Тот звон не звал к бессмысленной молитве, он сам молитвой о спасенье был, но тщетно. И хаос поглотил тот малый мир, годами приученный к порядку. Одни бежали вниз, другие вверх, монах нес воду, тщетно пытаясь потушить пожар. И впереди несчастных заключенных бежали те, кто доказать пытался святость мира и смирение с судьбой. Как быстро поменялись ваши взгляды, куда исчезла кротость и покорность? Пожертвуйте собой и покажите миру верность вашей вере. Так нет же, шагая через трупы, вы превратили чад своих в щиты, и обрекая их на смерть, пытаетесь спастись... Вот где ваша вера - в лживости притворства, ничтожества, живущие за счет других...

Во тьме ночи, светлее дня вдруг ставшей от огня, мелькает никому ненужный мальчик. Лишь он один не прячется в углу, он не кричит, не плачет, не боится. Его лицо обманчиво печально, он смерть несет вокруг и избавление от страданий. И вот стоит он у ворот, оглядывая взором хаос позади. Блаженство власти порождает смех, и тот мальчишка смеется так, словно дьявол, он хохочет, и колокол звонит ему в дорогу на прощанье...

***

Покинув стены хаоса, тот мальчик оказался на дороге. Куда идти? Неважно, главное свобода. Но не дорога в путь его зовет, а сердце. Оно подобно рыбе, попавшейся на удочку, и натяжение веревки тянет его вдаль, в глубь леса, в сторону от всех путей. Отринув все сомненья мальчик уходит в этот лес, ведомый наважденьем. Весь мир передо мной, что было, то в аду сгорает, я сам вершил свою судьбу, я бог в своей душе...

Тогда я не подозревал, насколько правильным был мой внезапный порыв свернуть с дороги и уйти в гущу леса. Тогда я не мог просчитывать все заранее, и просто подчинялся зову сердца. Прошло не так уж и много времени, когда в монастыре наконец то воцарился порядок. Не я один сбежал в ту ночь, хаосом, царившим в монастырских стенах воспользовались многие, и они бежали. Но только я свернул с дороги. Остальным повезло меньше. По следу беглецов отправились святые ищейки, которые настигли их уже на следующий день. Их судьбе навряд ли можно позавидовать, "простым распятьем" дело не ограничилось, и в монастыре вновь заполыхал огонь. Лишь жалкий мальчик растворился в том хаосе и исчез навеки.

Я шел вперед, не имея представления, куда выведет выбранный путь. Но то, что я не заблудился, я ощущал очень четко, несмотря на то, что вокруг был лишь густой лес. Нечто внутри меня упрямо толкало вперед, заставляя идти не останавливаясь, вырывая из разума любую мысль об отдыхе. Ночь сменилась днем, солнце пробежало по небосводу и печально скрылось в кровавом закате, а я продолжал идти. Живот начало сводить от голода, зубы отбивали барабанную дробь от сковывавшего конечности холода, но разум отказывался сдаваться и заставлял продолжать путь. Только потом я осознал, насколько это было важным в те мгновения, нечеловеческий порыв, бывший выше человеческих сил, спасший меня от преследования.

И вот наконец, уже далеко за полночь мальчик свалился без сил. Он глубоко дышал, пытаясь восстановить дыхание после невероятного бегства, и улыбаясь смотрел в ночное безоблачное небо. Звезды светили особенно ярко, и луна словно одобряюще подмигивала мальчику своим полумесяцем. На глаза тяжким грузом нахлынула усталость, и через мгновение мальчик уснул самым сладостным сном в своей жизни.

Солнце стояло уже очень высоко, когда хмурое урчание вырвало мальчика из царства грез, бывшего когда-то отражением преисподней. Зло рычал пустой желудок, требуя положенной ему пищи. Годы, проведенные в монастыре, приучили к твердому распорядку, и привыкший быть наполненным постной кашей с отрубями желудок громко возмущался. Мальчик резко вскочил и упал на колени, следуя многолетней привычке. Он боялся открыть глаза, опасаясь увидеть грозный лик смотрящего перед собой и непременно получить пару плетей в назидание за леность. Но бежали секунды, и вокруг стояла тишина. Ни шептания молящихся, ни проклятого колокольного звона, ни свиста неутомимой плети, вколачивающей в послушников слово божье. И прислушавшись, мальчик услышал только щебетание птиц и еле уловимое журчание ручейка, текшего неподалеку...

Представьте себя одного посреди глухого бескрайнего леса. Что бы вы почувствовали, оказавшись в таком месте? Смятение? Страх? Одиночество? Скорее всего все сразу, смешанное с легкой паникой. Сначала вы бы кричали, тщетно зовя на помощь, потом, бежали бы в случайном направлении, пытаясь найти выход, и отчаявшись, зарыдали от бессилия. Но мысли мальчика были другими. Он дышал свободой, вырванной у мира с кровью, и наслаждался ей. Голод - это мелочь, взгляд падает на растущие в кустах ягоды, и через мгновение лицо мальчика красно от сока лесной ежевики. Нет в мире слаще лакомства, нет упоительнее чистой родниковой воды.

Я бродил по лесу несколько дней, не думая ни о чем, наслаждаясь каждым мгновением жизни. По веткам скакали игривые белки, заигрывая со мной и маня за собой все дальше вглубь леса. В стороне застучал дятел, где-то вдалеке запели кукушка. Казалось все вокруг наполнено музыкой, безмятежностью, жизнью. Я готов был остаться там навечно...

***

Но время шло, и в одну из ночей мой сон прервал жуткий вой. Ему не сравниться с воем адских гончих, но в отличие от них он был реален. Где-то далеко, но при этом так близко, он вернул меня к действительности. Ничего в этом мире не дается даром, и за все нужно платить...
Лес был наполнен не только красотой, в нем текла жизнь, и не все были мягкими и пушистыми. Приглядевшись, я стал замечать десятки злобных глаз, неотрывно следящих за мной. Музыка леса вдруг перестала быть безмятежной симфонией, лес заиграл новыми звуками - звуками опасности, злобы, предостережения. Где-то в кустах зашипела гадюка, показывая свой раздвоенный черный язык. Грациозный олень навострил уши, и в его взгляде больше не было спокойствия, на его месте появился страх. Заухал филин над головой, словно говоря - будь начеку. Тени изменили свои очертания, превратившись в отражение монстра. Лес явил свое второе лицо...

Ночь прошла в ожидании, бессонная, злая, глаза больше не могли безмятежно закрыться и унести мальчика в страну грез. Шорох позади стал настойчивым, наглым, заставившим обернуться. Прямо на меня глядели желтые глаза странного существа, внешне похожего на средних размеров обезьяну, но иного. Из пасти торчали два длинных острых клыка, из пасти с шипением вылетал воздух, превращающийся в пар от утреннего холода. Существо с интересом наблюдало за мальчиком, и невозможно было предугадать его намерения. Мальчик оцепенело смотрел на незваного гостя и не шевелился. Но не страх держал его в неподвижности, мальчик уже давно забыл, что значит бояться. Годы ночных кошмаров убили в нем способность испытывать страх, превратив сердце в камень. Сколько раз мальчик стоял на краю гибели, шагал в бездну, пытаясь прервать бесконечную цепь страданий, сам нес смерть. Ему нечего бояться, то, что достойно держать разум в хватке ужаса, умерло давным давно, оставив пустоту в душе. Смерть вызывает ни с чем не сравнимый восторг, эйфорию, но не страх. Лишь сухим разумом мальчик понимал, что за жизнь нужно сражаться, но разум все сильнее уступал под натиском каменного сердца, в нем умирало чувство опасности. Это сложно описать словами, подобно притворству, когда пытаешься найти эмоции в сердце, но все, что из этого получается - сделать печальное лицо и пустить лживую слезу, обманывая окружающих, заставляя верить, что тебе бесконечно жаль, когда умер близкий для твоего друга человек, которого ты плохо знал. Ведь по большому счету тебе наплевать на него, но мир устроен так, что нужно притворяться. Порой тебя пугает собственная бессердечность, ведь никто никогда не признается в подобном... Точно также мальчик думал, что боится, но сердце не билось от страха, и на спине не выступал холодный пот. Он просто смотрел на странное существо и заставлял себя быть осторожным.

Из-за кустов показалось еще несколько любопытных звериных глаз. Осторожно приближаясь, они окружили мальчика. Одна из обезьян опасливо обнюхала мальчика, но он даже не шелохнулся. Существа кружили вокруг, фыркали и издавали звуки, отдаленно напоминающие смех. Они словно разговаривали друг с другом, и чувствовали себя все смелее и наглее...
Внезапно одно из существ, самое крупное и державшееся немного в стороне, издало низкий гортанный рык, и остальные, повинуясь зову своего вожака, скрылись в кустах. Одна из обезьян, та, что первая выскочила из леса, по видимому самая любопытная, задержалась возле меня, продолжая обнюхивать со всех сторон. Вожак снова зарычал, и клыкастая обезьяна помчалась нагонять своих собратьев, скрывшись из виду...

Последующие три ночи прошли беспокойно. Обезьяны обнаглели настолько, что начали швыряться в меня ветками и шишками, злобно посмеиваясь своим выходкам. Я отвечал им тем же, порой крича на них, изображая злобного хищника, но бросая в ответ камень, не старался попасть или причинить вред. Они потешались надо мной, смеясь низким утробным смехом каждый раз, когда им удавалось попасть в меня шишкой. Наблюдая за ними, я понял, что обезьяны травоядны, и я для них всего лишь развлечение. По началу они сильно раздражали, но их присутствие хоть как то скрашивало мои шатания по лесу. Мне становилось скучно. Можно сказать, что я подружился с этими странными существами. На третий день я проснулся и обнаружил перед собой несколько неизвестных мне фруктов, их принесли мне мои новые "друзья". Уже на следующий день я играл с ними в догонялки...
Прошло уже немало дней и ночей после грандиозного побега с монастыря. Все было не так уж и плохо, и жизнь в лесу была куда как лучше чем в монастыре. Но и эта жизнь не подходила мальчику, и с каждым днем он чувствовал это все сильнее и острее. Свобода - это хорошо, это правильно, но человек не рожден в одиночестве, и даже странные обезьяны не смогут заменить живого общения. Не так представлял свою жизнь мальчик, в его мечтах он бороздил бескрайний океан, был грозой морей, бесстрашным пиратом, похожим на легендарного Кровавого Моргана, он летал в мирах, где истинной правдой была честь пирата и доблесть клинка, где жизнь наполнена смыслом. В лесу же была только свобода, и ничего более...

Стояла особенная ночь, освещенная круглым диском луны, мерцающая в свете мириадов звезд. Позади раздался фыркающий звук, мальчик не обратил на него внимания, он уже давно привык к приходу своих новых друзей. Но фырканье было иным, и рычание звучало по другому, наполненное злобой и кровожадностью. Мальчик осознал это, но было слишком поздно - вместо ставшего уже привычным оскала клыкастой обезьяны на него смотрел ночной монстр - настоящее чудовище, размером вдвое превышающем человека. Черная лоснящаяся шерсть блестела в свете полнолуния, широко раскрытая пасть с обнаженными острыми как бритва зубами, обильно капающая слюна с языка в предвкушении ужина, глаза, горящие огнем и ненавистью, застывшие в триумфе победителя, острые когти, вонзившиеся в землю. Ты тоже хочешь познакомиться? Навряд ли...

Что делать в миг опасности? Трястись от страха и бежать, а может слепо покориться, смиренно ожидая смерти? И вроде выбор очевиден, ведь как иначе, все свершилось, и что бы не избрал ты, к единому концу в итоге ты придешь. И выбор тот настолько жалок, он лишь иллюзия, решает за тебя твой страх инстинкта, вселяя крылья или сковывая тело. Но как быть тем, кто потерял инстинкты, кто живет лишь мыслью, и в трудный миг она бессильна. Пусть очевидным бегство будет, но разум вдруг молчит, инстинкта нет, ты в тупике. И в этот самый миг приходит озарение, в порыве бросить предрассудки и пойти наперекор судьбе. Ты смотришь на меня, ты хищник, но не ты охотник, лишь голод злобой говорит в тебе. И вот, отбрасывая все, поздно шагу в бездну, в отчаянном порыве я бросаюсь прямо на тебя, крича гортанным криком, словно призывая в битву всех демонов, что спрятались во мне. Перемешались краски, сбился ритм дыхания, и зверь опешил, завалившись в бок. Смотрю ему в глаза - что взгляд отводишь? Ты телом крепок, но слаб духом. Подобен падшему, что в спину нож вонзает, и скулит как шавка, когда по чести он выходит в бой... И словно повинуясь зову, орда из леса нападает, безропотно бросаясь в битву. Они слабы, но их так много, клыки оружием страшней булавы будут, число им бесконечность, сила в духе, брат за брата, отважно в бой кидаясь рвутся, и мир смешался с кровью, ревом, хрустом...

Почему обезьяны накинулись на хищника, я не знаю. Они просто возникли ниоткуда, бросившись оравой на зверя, ошеломленного моим безумным прыжком. Доли секунды стали для хищника роковыми, сделав его уязвимым. Обезьяны вонзали свои клыки прямо в плоть, отрывая мясо кусками из тела, зверь катался в агонии, нанося своими чудовищными лапами удары налево и направо, каждый из которых обрывал жизнь одной из обезьян, но их было слишком много, и каждая отрывала по кусочку жизни из зверя, и он слабел, рыча от ярости и бессилия, поддаваясь натиску обезьяньего войска. А в стороне от кровавого побоища лежал бесчувственный мальчик, потерявший сознание от чудовищного ответного удара зверя. Обезьяны усиливали натиск до тех пор, пока бездыханное тело зверя не повалилось вбок, не способное больше шевелиться. По бокам изорванного в клочья туловища текла кровь, образовывая на земле настоящее кровавое озеро...
Из небытия меня вырвал победный крик вожака обезьян, на мгновение вернувший меня в реальность и подаривший возможность узреть их победу. Открыв на миг глаза, я вновь провалился в небытие...

***

Когда мальчик вновь открыл глаза, солнце уже давно возвышалось над горизонтом. Лучи небесного светила пробивались сквозь густую листву высоких деревьев, падая на остатки ночного баталища. Перед мальчиком лежало бездыханное тело хищника, сплошь покрытое рваными ранами, а вокруг него десятки мертвых тел клыкастых обезьян, отдавших жизнь в этом неравном бою. Мальчик попытался встать на ноги, но это было непросто - тело ныло от сильнейшего удара, плечо горело от рваной раны, оставленной когтями зверя. Кровь уже не текла из порезов, но каждое движение обжигало словно огонь, и мальчик слабо застонал от боли. Нет, он не был слабым, боль в его плече была ему так знакомой - во сне от демонов, наяву от плети настоятелей монастыря - мальчик привык к страданиям. Но полностью не замечать боль не сможет никто...

Из кустов выскочил обезьяний вожак. Он больше не пытался швырнуть в мальчика каким-нибудь фруктом или скорчить жуткую гримасу. В маленьких обезьянних глазках читалась грусть и уважение. Обезьяна была похожа на старого вояку, одержавшего победу тяжелой ценой. Она махнула мальчику рукой, призывая идти за ней, и мальчик не стал спорить и поковылял вслед за обезьянним вожаком... Это было более чем странно - человек, идущий по лесу, ведомый диким зверем. Мало кто поверит в такое, но иногда правда выглядит невероятнее самой искушенной лжи... Я не задумывался о том, могут ли животные обладать интеллектом, и вообще, куда они меня ведут? Все происходило спонтанно, словно некто незримый подталкивал меня, указывая дорогу через клыкастых обезьян. Мне нужно было идти вперед, и не просто двигаться, куда глаза глядят, нечто направляло меня по конкретному пути, с которого нельзя было свернуть. Нечто, подающее мне знаки. Нечто, общающееся со мной через странных обезьян, ставших для меня друзьями. Нечто, бывшее для меня чрезвычайно важным, о чем я не мог догадываться в те дни...

Обезьяний вожак вывел меня к широкой дороге, ведущей на север. Он грустно посмотрел на меня, фыркая и шепелявя что-то на своем странном гортанном языке, и сделав жест, похожий на прощальный поклон, скрылся в лесной чаще. Я помахал ему в след, и краем глаза заметил еще с десяток обезьяньих глаз в глубинах леса. Обезьянье племя прощалось со мной, и я прощался с ними, так не похожими на людей, и при этом не лишенными лучших человеческих качеств. Прощайте, мои друзья, жаль я не могу поблагодарить вас на вашем языке...

Впереди была дорога, ведущая с юга на север. Передо мной был выбор, но на самом деле все уже давно решили на небесах. Незримая нить внутри моей души натянулась, заставляя идти на север. Никаких колебаний, сомнений, метаний. Только твердая уверенность в том, что ты поступаешь правильно... Это сложно объяснить, подобное ощущение сравнимо с предчувствием, интуицией. Однако при предчувствии ты не знаешь, как тебе поступить, ты просто ощущаешь, что вот-вот что-то произойдет, и либо разводишь руками в бессилии, либо пытаешься что-то предпринять. Проблема в том, что ты не знаешь, что именно. В моем же случае все было как раз наоборот - я твердо знал, куда нужно идти, без капли сомнения, но что ждало меня впереди, я не имел представления. И сопротивляться этому было невозможно.

Сейчас, в прошествии стольких лет, я вижу все в ином свете. Тогда, будучи мальчиком, не имеющим жизненного опыта, цели, идеалов, вообще ничего не имеющего, я просто повиновался внутреннему голосу. Только пройдя свой жизненный путь, я научился делать правильный выбор, научился сомневаться во всем, не доверять никому, в первую очередь себе. Не все начертанное сверху во благо, иногда задумка такова, что в мире нет тебе пощады, и за усердное служение не предусмотрено награды. Ты просто должен плыть по той реке, чье русло рукотворно свыше, течением несет тебя к обрыву. Ты можешь сделать плот, и плыть с комфортом, достать весло, и ускоряя путь, грести к концу. Другой гребет против течения, пытаясь обмануть судьбу, но волны той реки сильнее человека, ломает плот вода, и в наказание тот грешник идет ко дну, не справившись с порогом... И мальчика несло вперед, подобно щепке. Не мог он, словно рыба, управлять судьбой. Он свято верил в то, что там, в конце пути ему награда уготована за то, что путь прошел он без сомнений. Наивен мальчик был, совсем забыл про тех, кто тоже верил. Про тех, кого на дно отправил он...

***

Дорога неумолимо вела вперед, на север, и мальчик шел по ней, не думая ни о чем. Мысли его были вне тела, он парил над миром, а в теле оставалась лишь пустота. Ничего не могло отвлечь его, словно завороженный, он без устали шагал в своей цели. И она показалась вдали, явив мальчику свое истинное лицо...

По дороге навстречу мальчику неспешно шли трое. Они не были обычными путниками, и не торговля толкала их в путь. На поясе одного из них, самого крупного из тройки, небрежно болталась здоровенная дубина, на конце которой были прикреплены шипы длиной с ладонь. Второй постоянно покашливал, держа руку на рукояти странного оружия в виде палки с цепью, на конце которой болтался железный шар с шипами. Третий, самый гадкий на вид, сгорбленный словно горбун с бродячего цирка, шел посередине тройки. Его оружием был кинжал волнистой формы, явно созданный для убийства, а не разделки мяса. О том, кто были эти трое, не нужно было гадать, явно не случайные прохожие, но мальчик был слишком далеко в своих мыслях, чтобы почувствовать опасность. Он давно потерял то, что называют инстинктом самосохранения, он разучился бояться. И он продолжал беззаботно идти прямо на встречу странной троице...

Бандиты резко остановились перед мальчиком. Здоровяк почесал голову, второй, неестественно высокий с странным оружием кашлянул, и его кашель был подобен вороньему карканью, а третий, сутулый и самый противный на лицо, потянул своим орлиным носом воздух, словно принюхиваясь, и ехидно посмеявшись, ткнул мальчику в грудь своим костлявым пальцем.

- Удача сама плывет нам в руки. Эй, сопля, ты куда направляешься?

Я взглянул ему в глаза, и словно очнулся от наваждения. Мне хватило мгновения, чтобы понять, что ничего хорошего от этих людей ожидать не стоит. Темной дымкой накрыло мой взгляд, окутав полупрозрачным облаком сперва здоровяка, затем долговязого. И потом, неспешно, словно сомневаясь, облако поглотило в себя третьего разбойника, и окрасилось кровавыми оттенками. Над дорогой парил демон, размахом крыльев необъятный, и вместо звериного оскала он явил мне гримасу сожаления. Взмахнув своими крыльями, он испарился, и облака последовали вслед за ним, оставив тех троих стоять передо мной...О как давно я вас не видел, порождения ночи, считал давно ушедшими в небытие вас всех. Вы покинули меня, три года я был одинок, и вновь вернулись на мгновение, чтоб показать, как мир жесток... Видение длилось доли секунды, но их хватило, чтобы почувствовать опасность, исходящую от случайных встречных. Сутулый смотрел мне прямо в глаза, и я чувствовал всю злобу, которой он был пропитан. Он усмехнулся и повторил свой вопрос..

- Пацан, ты глухой что-ли? Или туп от рождения? Чего уставился? Говори, кто такой!

А что ответить? Про то, кто я на самом деле? Про монастырь? В голове лихорадочно витали мысли, пытаясь на ходу сочинить хоть что-то. К подобной встрече я был не готов, совсем другое ожидал я встретить на своем пути. На меня словно вылили ушат ледяной воды и заставили проснуться, покинуть страну наваждений и вернуться в реальность. А в реальности у меня ничего нет, абсолютно. Даже дикий зверь, напавший ночью, не менял действительности, он был опасен, но его намерения ясны и понятны, в отличие от людей, остановивших одинокого мальчика посреди глухого леса...

- Я потерялся. Отстал от остальных. - Буркнул мальчик в ответ, не понимая, насколько глупо прозвучали его слова...

- Отстал говоришь? Потерялся? Ха-ха, ну считай нашелся! - Гадко рассмеялся сутулый. - И от кого же ты отстал? Ну ка, поведай нам сию историю.

Мальчик уставился прямо на задавшего ему ответ человека. Тот явно был доволен встречей, и двое других злобно улыбались, обнажая пожелтевшие зубы.

- На нас напали разбойники. Повозку утащили, а меня бросили на дороге. - мальчик фальшиво заплакал, пытаясь выглядеть достоверно.

- Ха, ты не поверишь, мы тоже разбойники! Может это мы на вас напали? Ха-ха-ха - Захохотал здоровяк.

- Вы тоже разбойники? - с фальшивым страхом спросил мальчик. Ведь он уже так давно разучился бояться...

- Нет, монашки! А кто мы по твоему! Ха-ха-ха - Засмеялся долговязый.

- А ну заткнитесь! Говоришь ограбили повозку? Когда это было? - Сутулый резко прервал смех товарищей. Он явно был главарем всей шайки...

- Ночью... - только и смог ответить мальчик.

- Эй, Стропила, ты ночью кого-нить грабил?

- Эээ, нет! Я спал! - ответил долговязый.

- А ты, Бронк, грабил кого-нить?

- Я тоже спал! Точнее не мог заснуть! Стропила, чтоб тебя, храпишь как боров!

- Если кто тут боров, так это ты! - Передразнил здоровяка долговязый.

- Да я тебе ща...

- Цыц! Потом бока друг другу намнете! - Сутулый грозно посмотрел на своих товарищей.

- Я знаешь ли, тоже никого не грабил ночью. Открою тебе маленький секрет - на этой дороге нет разбойников! - Сутулый склонился над мальчиком, явно пытаясь напугать.

- Дрыга, а как же мы? - Спросил здоровяк.

- А, точно, мы же разбойники! А я чуть не забыл! Дубина - огрызнулся Сутулый. Здоровяк виновато пожал плечами. Он явно побаивался главаря шайки.

- Так вот, кроме нас, на этой дороге нет разбойников, и не может быть! - Сутулый снова склонился над мальчиком, на этот раз еще ниже, настолько близко, что мальчик ощутил его зловонное дыхание... - А раз на дороге нет разбойников, то значит ты нагло врешь! - Сутулый выдержал паузу, зло ухмыляясь - А я не люблю тех, кто мне врет! Говори правду! - Последние слова разбойник словно выплюнул из себя.

- Мы ехали с папой на север, и ночью остановились на привал! И на нас кто-то напал! Может они не были разбойниками! - демонстративно рыдая проревел мальчик. Он словно чувствовал смотрящего на него разбойника, его намерения, его истинную сущность, его злобу. Мальчик пытался притвориться жертвой, ведь ему ничего другого не оставалось. Не он настиг их в постели с ножом в руках, не он выскочил из тени, держа в руках подсвечник, чтобы обрушить его на голову несчастному монаху. На этот раз настигли его самого. Но что делать человеку, если он понимает, что в опасности, но не способен ее осознать и почувствовать? Ведь мальчик полностью лишен страха, и наполовину разума. И притворство шло изнутри мальчика, словно у опытного актера, ложилось так легко и непринужденно, превращая ложь в истину. Не даром три года мальчик учился скрывать свои муки от настоятелей злополучного монастыря, пряча в себе ту боль, что вызывал в нем колокольный звон....

- А что, Дрыга, может он и не врет! Пацан, твой папка не торгуй случаем? - Встрял в разговор долговязый.

Мальчик кивнул в знак согласия.

- Значит то конкукр, тьфу, конкуренты были, место идеальное, никто не найдет. А мальчугана просто пожалели... - Поддержал долговязого здоровяк.

- Ну что же, может так оно и было. А может и не так. Нутром чую, врет! - Рявкнул сутулый, резко взглянув мальчику в глаза.

Мальчику ничего не оставалось кроме как гнуть свою линию.

- Папу по голове ударили, и проткнули копьем! Меня тоже побили, вот! - мальчик показал огромный кровоподтек, тот самый, оставшийся после зверя. - Чем то острым ударили! Хотели убить, но пожалели и отпустили! Не убивайте, прошу! - мальчик заплакал, и его слезам невозможно было не верить. Его притворство было совершенным...

Сутулый долго смотрел на мальчика, пытаясь понять, говорит тот правду или нет. Затем схватил его за плечо и произнес:

- Ты пойдешь с нами. Выкинешь какой-нибудь фокус ...- он кивком указал на лес, имея в виду попытку побега - так вот, дернешься - и окончишь свои дни как твой папаша.

Долговязый выдвинулся немного вперед.

- Дрыга, на кой черт он нам сдался? Тащить его за собой, следить за ним. Оставь ты его в покое.

- Стропила, ты не забыл, зачем ты здесь? - Перебил сутулый. - или хочешь Шерхату с пустыми руками явиться?

- Чет я не совсем догоняю, ты предлагаешь мальчишкой что ль расплатиться? Да Шерхат за подобное в бараний рог меня скрутит, ты же сам знаешь, что он долги только в золоте признает.

- А до твоей тупой башки не долетает мысль, что сопляка можно продать?

- Дрыга, ты совсем озверел? И кому ты мальчишку продать собрался? Работорговцам? Да они за него и гроша ломанного не дадут, а тащиться к ним ей богу... Это так что ль ты мне предлагаешь заработать?

- Каким к чертям собачьим работорговцам? Совсем мозги пропил? Ты во мне усомнился? - рассвирепел Сутулый.

- Дрыга, а кому ты продать сопляка собрался, ежели не работорговцам? Кому он нужен? Тут беспризорников хватает, холопов немерено. В любой деревне тебе за пару серебрянников нищета свое отродье отдаст, чтобы не кормить... - возразил здоровяк.

- Видишь ли, Бронк, тот, кому я собираюсь этого мальчишку продать, кого попало не возьмет, а тем более выродка с засранной деревушки.

- А этот пацан по твоему не босота? - удивился долговязый.

- А ты сам посмотри. На холуя он не похож, ты посмотри, как он на нас смотрит...

Долговязый и здоровяк внимательно посмотрели на мальчика, старательно изображая усердие в мысленной деятельности. Но судя по всему в их головах так и не появилось ни одной толковой мысли.

- Пацан как пацан, стоит, трясется от страха, глаза в землю. Босота самая настоящая. - здоровяк недоуменно пожал плечами.

- Вот именно, что ни черта он не обосрался. Он изображает из себя жертву, а на самом деле мнит себя выше всех нас... - сутулый резко взглянул мальчику прямо в глаза, пытаясь прочесть в них страх. Мальчик отринул назад.

- Дрыга, да он боится тебя до чертиков. Я знаю, ты видишь людей на сквозь, но тут ты наговариваешь. - возразил долговязый.

- Стропила, ты меня знаешь, нюх на людей у меня хороший. И что-что, а страх я умею различать, можно сказать по запаху. Да че темнить, вчера, когда на волка нарвались, от тебя смердило страхом.

- Что? Я? Волка испугался? - возмутился долговязый.

- Да чуть в штаны не наделал, ей богу. Вон, Бронку рассказывай, какой ты смелый. Он кстати не испугался, но ему простительно, он от рождения отмороженный.

- Неправда! - взревел здоровяк - никакой я не отмороженный...

- Я не так выразился, Бронк, извини. Ты не отмороженный, ты тупой.

- Да я... - здоровяк потянулся к своей дубине.

- Да, что ты?... - сутулый сурово посмотрел на Бронка. Это подействовало, и здоровяк успокоился.

- Вот-вот. Даже сейчас страхом запахло.Слегка, так сказать ветерком навеяло. - съязвил сутулый. Он на секунду замолчал, и небрежно вынул свой кинжал из ножен, поигрывая им перед лицом мальчика. Затем резко поднес его к шее мальчика и легким движением провел вдоль. - Хрясссь - крикнув при этом для усиления эффекта. На коже мальчика проступила кровь.

- Во, видали? - спросил сутулый - даже Стропила, и тот бзданул от неожиданности. А этот, как вы утверждаете, холуй даже глазом не повел...

- Дрыга, да у него сейчас сердце в пятки провалится! - возразил долговязый.

- Сердце говоришь... - сутулый схватил руку долговязого и приставил ее к груди мальчика - Ну что, колотится его сердце в ритме марша?

Глаза у сутулого словно зажглись огнем, он радовался своему триумфу и размахивал своим кривым кинжалом в воздухе.

- И в правду, почти не бьется... - удивился долговязый.

- Оно наверно в пятках, ты там послушай... - здоровяк сказал это совершенно искренне, без усмешки. Он еще не понимал, о чем пытается им втолковать сутулый.

В отличие от мальчика. Он как раз все очень хорошо понял. Странный, неприятный во всем разбойник раскусил его, увидел главное - отсутствие страха. Притворство мальчика было совершенным, без изъянов, подобно опытному актеру он отыгрывал свою роль, в которую просто невозможно не поверить. Двух разбойников он одурачил без труда, а вот третий... Он не был простым человеком. Гадкое лицо, глаза, похожие на орлиные, вечно снующие из стороны в сторону в поисках добычи. Орлиный острый нос под стать глазам, втягивающий воздух словно ищейка, узкие губы, всегда пребывающие в злобной ухмылке, изредка сутулый проводил по ним языком, словно облизывая, но это был тайный жест, жест агрессии. Черные коротко стриженные волосы, с легким оттенком серости, но не седины. Оттопыренный вперед подбородок не был волевым, как у здоровяка, но в сочетании с остальными частями лица ложился в образ как литой, образ человека бессердечного, жестокого и крайне опасного. Его боялись подельники, хотя они выглядели намного более грозными противниками. Грозными, но не такими завораживающе пугающими. Мальчик смотрел на него и узнавал....себя.

Дрыга, как его называли здоровяк и долговязый, не был человеком. Точнее он был им по природе, но не по сути. Мальчик вдруг отчетливо осознал, что видит в сутулом отголоски тех самых демонов, что жили и в нем самом. Это чувство невозможно описать словами, его невозможно понять. Вы можете знать кого-то всю жизнь, но однажды он преподнесет вам неприятный сюрприз, явив свою истинную природу. Но иногда, просто взглянув на человека, понимаешь его, видишь насквозь. Как правило это относится к отъявленным злодеям, от них несет за версту зловонием злодеяния. Такой человек смотрит тебе в лицо и мило улыбается, и окружающие считают его ангелом. Но ты знаешь, что это за зверь, и что прячется у него под шкурой, ты чувствуешь его. А если ты изначально создан таким, что видишь все это безо всякой чуши в виде предчувствия? Твои ощущения точны, ты вооружен усиливающей линзой, и все то, о чем только догадываются остальные, ты твердо в этом уверен. Никто не скроет от тебя своих мотивов, не утаит ничего, не похоронит ненависть в глуби своей души. И перед тобой вдруг появляется человек с настолько отравленной душой, что все остальное меркнет перед ним. Ты не только знаешь о червоточине в его сердце, ты вдобавок чувствуешь нечто невероятное, темное даже по твоим меркам. Этот человек не прячет свое зло внутри, но даже его жестокость и поступки, не вписывающиеся в рамки человеческой морали, являются лишь маской для него. Передо мной стоял не банальный убийца, не обычный грабитель, что без сожаления вонзает нож в спину ради пары монет. Такое невозможно скрыть, и это заставило меня уважать этого человека. Он был моим воплощением, его извращенность и кровожадность были мне так знакомы. Я смотрел на себя, на то, каким я могу стать, на то, кем я являюсь. И это мне нравилось...

Я вспомнил тот восторг, что испытал, вонзая нож в мучителя. Он так свято верил в бога, и вбивал свой идеал кнутом и болью. Те люди, что пытались привить в душе покорность и смирение, что в заблуждении жили, молясь от слабости, покорно ждали наставления свыше. Они считали, что несут святое слово, не понимали истинных мотивов своих поступков. Они рабы, но власти в тайне жаждет каждый. Неправоту признают единицы, а лгать себе так просто, если веришь, что кнут в руке не ты сжимаешь, на то всевышний волю изъявил. И даже ваше рабство истекает не в стремлении к небесам, оно лишь щит для ваших злодеяний, ваш разум богом быть желает втайне, но как признаться в этом? Вооружившись идеалом веры, вы боритесь со всеми, кто отличен, непокорен, не согласен, вам господь в руки дал топор для кары - и в это свято верите, не понимая, что сердце в тайне возжелает возможности вершить судьбу других людей, возвысится над миром, и прикрывает разум те инстинкты верой, она для вас и щит и меч. Власть - это наслаждение, тот самый плод, вкусив который ты преступаешь тот порог, откуда нет дороги в детство и беспечность, и корни дерева греха растут в душе у всех. В отличие от слабых, что верили и сгинули во тьме, я чист перед собой, душа открыта, не лжет сама себе, не ищет оправданий. Я знаю, что мне нужно, а все ваши идеалы - оставьте их себе, заприте душу в клетку...

Дрыга был воплощением всего этого - низменный, коварный, жестокий, с далеко идущими планами, не разменивающийся на мелочи...

Дрыга шмыгал носом, словно обнюхивая меня. Не знаю, действительно ли он ориентировался по запаху, но внешне это выглядело именно так. Может быть он тоже властен над демонами, и они нашептывают ему правду? Но почему-то я не был в этом уверен, не так выглядит заключивший сделку с дьяволом. Сутулый видел меня, но не мою сущность...

- Убедился? Ну и где его страх? Когда боятся, сердце готово выскочить из груди, даже простое волнение - и то невозможно быть спокойным. Не так ли? - язвительно сказал сутулый.

- ... Дрыга, и че это означает? - Здоровяк в недоумении почесал затылок.

- То, что ты идиот. - зло ответил Дрыга.

- Просто мальчуган смелый, вот и все. - Сказав это, долговязый наконец-то убрал руку от моей груди.

- Вот Бронк смелый. - Дрыга не успел закончить, как здоровяк перебил его.

- Ага, я смелый...

- Это из-за тупости, Бронк, из-за твоей недоразвитости.

- Дрыга, кончай обзываться, ей богу... - Бронка явно задевали насмешки сутулого.

- Я не закончил! - рявкнул Дрыга. - Смелый не значит не испытывающий страха. Все боятся, а больше всего тупорылые смельчаки. Например того, что их трусами назовут.

- Это я то трус? - обиженно ответил Бронк.

- Вот-вот. Еще какой трус, смелый трус, хахаха.

Бронк начал злиться.

- Дрыга, еще слово в мой адрес, и я тебя...

- Стропила, а теперь проверь, бьется ли сердечко у нашего тупицы.

Лицо Бронка было красным от злости. Он схватил свою дубину за ручку и уже готов был ее выхватить...

- Гав! - резко крикнул на здоровяка сутулый. Здоровяк отпустил руку с своего оружия и слегка поддался назад.

- Стропила, че уставился? Проверь его сердце.

Долговязый повиновался и с опаской приложил руку к груди здоровяка. Затем молча кивнул головой, подтверждая слова сутулого.

- Вот видишь, Стропила, ярость и страх в одном флаконе. И сердце в штаны готово провалиться. А знаете почему?

Стропила и Бронк покачали головами, показывая недоумение.

- Все дело в крови. Когда Бронк сперва вскипел, а потом бзданул со страху, в его крови появилось некое вещество. Поверьте, оно смердит неимоверно, недаром собаки так не любят трусов. Это вы, два остолопа, впрочем как и все люди, не способны его учуять. А я могу. Не забыли, за что меня нюхачем прозвали. Стропила убедился, что пацан спокоен как младенец на горшке, и запаха я не чувствую. Вы посмотрите на сопляка, как он из себя жертву изображает. Если это было бы так, воняло от него сильнее, чем от Бронка на толчке. Какой он к чертям собачим холуй?

Бронк окончательно остыл, лицо его стало бледно розовым, как у молочного поросенка. Стропила развел руками от удивления.

- Бронк, ты не обижайся, мне просто нужно было тебя вывести из себя...

- Так ты не серьезно? - почти обрадовано ответил здоровяк - я то думал...

- Вообще-то серьезно. - резко перебил Бронка сутулый. - но закончим на этом. Как я говорил, есть один человек, который заплатит золотом за подобного субъекта. Всем хватит.

Продолжение следует...
"

Мой сайт- блог, посвященный данной книге morte.3dn.ru

[Морте]

продолжение... В один пост не влезло...

"- И кто же это? - Поинтересовался долговязый.

- Вам это знать необязательно. Золото свое получите, главное за мальчишкой присматривайте. Сбежит - шкуру спущу.

- Дрыга, а кто тогда он такой? - спросил долговязый. - если не холуй, значит благородственный. Может проще выкуп...

- А ты сперва выбей из него это. Думаешь скажет? Напугать его не получиться, пытать ты его будешь?

- Пытать ребенка? Я конечно глотку любому перережу, но только не это.

- А может он сам расскажет? - спросил здоровяк.

- Может ты нам все расскажешь? -сутулый резко повторил вопрос, зло посмотрел на меня. - Стропила пытать тебя не будет, а вот я...

- Ну и сволочь же ты. - Рявкнул Бронк.

- Еще какая. - съязвил сутулый. - Ну так что, может хватит в притворяшки играть? К родителям вернешься.

- Элизиум... - еле выдавил я из себя название города, в котором родился.

- Эээ, не пойдет. Дальше можешь не рассказывать. Стропила, готов навестить безумный город?

- Чтоб меня на первом же столбе повесили? Да не в жизнь... - ответил долговязый.

- Ага! А ты, Бронк, пойдешь в Элизиум за выкупом?

- Я пожалуй воздержусь... - замялся здоровяк.

- Значит решено, действуем по моему плану.

- А все таки любопытственно, как пацан тут оказался?

- А че тут гадать? Объяснение только одно - монастырь. Видимо натворил пацан что-то, и отправили куда подальше. Стропила, сам знаешь, какого там, среди этих долбанных святош. Вот и дал деру... Правильно говорю? - последние слова были обращены ко мне. Я согласно кивнул головой.

- Это как же он сбежал то? Там же тюряга самая настоящая.

- А это как раз объяснимо. Там неделю назад пожар был, ну народ и побежал куда глаз глядят. Видимо и мальчишка тоже.

- Их же вроде всех переловили? - удивился Бронк. - вчера корчмарь об этом говорил, мол ни один не ушел.

- Соврал твой корчмарь. Все ведь сходится...

- Дрыга, ты с самого начала это знал? - спросил долговязый.

- Догадывался. Оставалось убедиться...

- Дрыга, а если его в монастырь обратно продать? Спросил Бронк. Меня передернуло. Нет, уж лучше тут сдохнуть.

- И тебя вместе с ним на кол посадят. Умник хренов. - возразил сутулый. - мой вариант единственный.

- Так куда двигаемся?

- На север. Там мой покупатель обитает. Обрадуется... - Дрыга развернулся ко мне - Думаю связывать тебя смысла нет? Поверь, я быстро бегаю.

Я молча кивнул в ответ. Мне бы испугаться своей участи, но это было невозможно. Лучше уж идти с разбойниками, чем вернуться в монастырь. И я покорно пошел вслед за ними...

Странная во всех смыслах четверка неспешно выдвинулась в путь. Три разбойника и жалкий мальчишка молча шли вперед, на север, лишь здоровяк тихо насвистывал под нос шутливую мелодию. Нить судьбы в душе мальчика дрогнула и снова натянулась, и ее натяжение указывало на север, как раз туда, куда и направлялась вся компания. Мальчику все казалось правильным, все идет именно так, как и должно быть. Исчезли остатки тревоги, чувство опасности уснуло в нем, подарив немного спокойствия. Шествие продолжалось уже несколько часов, и тишину вокруг нарушало лишь легкое посвистывание здоровяка и шум ритмичных шагов. Солнце начало медленно снижаться, когда вдруг раздалось слабое рычание. Живот Бронка громко заурчал, говоря о том, что пора бы подкрепиться.

- Наверно пора сделать привал? - неуверенно спросил здоровяк. - Уже пора бы и перекусить.

- До корчмы еще несколько часов, не меньше... - поддержал долговязый.

- Значит будет привал. Вон как раз в стороне удобная полянка. - Не стал возражать сутулый. Лишь у мальчика появилось странное чувство, что это неудачная идея, но он не имел голоса и промолчал.

Вся компания вышла на поляну.

- Пацан, собери хвороста, коль жрать хочешь. Сейчас костер разведем...

Я повиновался и неспешно стал собирать сухие ветки вокруг.

- Я отлить, Бронк, смотри за пацаном. - сказал Дрыга и направился в кусты на самом краю леса.
Через некоторое время оттуда послышался голос сутулого.

- Стропила, готовь моргштейн, сегодня добыча сама идет к нам в руки. Бронк, слева обходи, по моей команде ори, как будто тебя режут.

Здоровяк и долговязый повиновались без вопросов. Только мальчик остался посреди поляны, не понимая, что происходит.

- Бронк, давай! - Крикнул Дрыга.

Здоровяк заорал так сильно, что даже у мальчика, собиравшего хворост в стороне, заложило уши. Бронк затопал ногами, орал во всю глотку и тряс кусты со всей силы. Стропила вытащил свое оружие и встал в боевую стойку. Через мгновение из чащи леса выскочил не малых размеров кабан, вращая головой от ужаса он несся во весь опор на мальчика. Из пасти торчали небольшие клыки, но и их размера было достаточно, чтобы вспороть туловище любому, вставшему на его пути. Рев перепуганного зверя заглушил даже крики Бронка. Мальчик оцепенело стоял на месте, смотря на вепря как завороженный...

Стропила не медлил и одним прыжком перемахнул чуть ли не через половину поляны. Как раз вовремя, еще мгновение, и зверь бы разорвал мальчика напополам. Железный шар с шипами взмыл в воздух и с хрустом приземлился прямо на голову несчастному кабану. Сила удара была невероятной, во все стороны брызнула кровь и полетели куски черепа. Это был смертельный удар, сокрушающий все на своем пути. Мальчик только и успел представить на месте кабана живого человека, времени на то, чтобы отскочить, не оставалось... Несмотря на смертельный удар, зверь не остановился и продолжил свой бег. Он пробежал еще несколько шагов, пока не свалился прямо у ног мальчика, не успевшего даже моргнуть. Кабан уже не дышал, лишь маленькие толстые ножки забились в предсмертной агонии. Из пасти животного вырвался хрип, с шипением последний выдох вепря вылетал наружу, и закончился кровавым бульканьем. Маленькие копытца продолжали дергаться еще несколько секунд, прежде чем жизнь окончательно покинула обреченное животное. Земля вокруг кабана окрасилась кровью, стекающую струйками с раздробленного черепа...
Из кустов вышел довольный разбойник, натягивая штаны. Он и не думал участвовать в поимке зверя, лишь указав на него товарищам и беззаботно продолжая свое гадкое дело. Вслед за ним подошел Бронк, Стропила вытер свое оружие пучком травы.

- Вот и обед. Кто будет разделывать дичь?

Бронк слабо замахал головой, Стропила уставился на мальчика.

- Понятно. Пацан, ты у нас сегодня повар. Наверняка в монастыре работал на кухне. - с этими словами Дрыга вынул из голенища своих кожаных сапог небольшой кинжал и протянул его мальчику.

- Бьюсь об заклад, что ты жаждешь всадить его мне в шею. Ха-ха.

- Дрыга, не все кровожадны, как ты. - возразил долговязый.

- Хе, да он даже вепря не испугался! - сказал со смехом сутулый. - еще какой кровожадный. Тебе понравилось, не так ли? Кровища...

Дрыга о слишком многом догадывался, не мог он просто так читать мысли. Просто не мог, он знал слишком много, словно заранее был здесь именно из-за мальчика.

- Ну че вылупился? Давай, отрабатывай жрачку.

Мальчику ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Он знал, что разбойников ему не победить, даже с кинжалом, что вручил ему сутулый. Да и смысла в этом не было. Мальчик уже склонился над тушкой и занес нож, чтобы разделать кабана, как вдруг почувствовал нечто. Внезапно в нем проснулось чувство тревоги, словно кто-то внутри подсказывает об опасности. Он взглянул на разбойников, гадая, сказать им об своих предчувствиях или нет.

- Что такое? Не умеешь разделывать мясо? - съязвил Дрыга. Он зло посмотрел на мальчика, и злобная ухмылка исчезла с его лица.

- Стропила, доставай моргштейн, Бронк, вытаскивай свою дубину. Похоже сейчас будет жарко.

- А че такое? - спросил долговязый, но свое оружие привел в готовность. С шипов все еще капала кровь, несмотря на то, что Стропила вытер свой моргштейн травой.

- Пацан что-то почувствовал.

- Так он еще и предсказатель, твою мать? Какого х...

Стропила не успел закончить фразу, как из-за поворота послышалось цоканье копыт. Через мгновение показались всадники. Их было пятеро, в белых доспехах, ставших серыми от дорожной пыли, в открытых шлемах, на груди красовался красный крест. Рыцари света, служащие делу церкви. Мальчик сразу узнал их, неусыпных стражников, оберегающих покой монастыря.
Всадники неспешно приближались, всматриваясь в странную четверку на поляне. Из-за доспехов и шлемов они были неотличимы друг от друга, словно пять близнецов. Крепкого телосложения, высокого роста, закованные в броню, способную выдержать выстрел лучника, но при этом не такую тяжелую, как у латников, дающую возможность свободно двигаться.

Бронк перехватил дубину поудобнее, Стропила выпрямился и сложил руки на груди, лишь сбоку свисала цепь с железным шипованым шаром, небрежно болтаясь вдоль ребер. Дрыга достал из внутреннего кармана своей куртки маленькую коробочку, и аккуратно ее открыл. Затем аккуратно достал ее содержимое - необычный продолговатый предмет с иглой на конце. Он был сделан из стекла, и внутри можно было заметить мутную жидкость серого цвета с зеленоватым оттенком. Мальчику был знаком этот предмет, когда то давно, еще во времена ночных кошмаров его отец сильно заболел, и лекарь вводил ему лекарство прямо в кровь. Инъектор - вспомнил название предмета мальчик. Дрыга снял маленький колпачок с иглы, и закатив рукав куртки, вогнал ее острие прямо в руку. Через мгновение его словно передернуло, мальчик видел незримую волну, что пробежала по телу сутулого, и затем он словно начал пульсировать изнутри. Дрыга выдернул инъектор из руки и бережно положил его в футляр. Затем, спрятав коробку за пазуху, он демонстративно лениво достал свой изогнутый кинжал.

Тем временем всадники приблизились. Один из них, по видимому капитан, направил лошадь прямо на странную компанию, остановившись в двух шагах от разбойников.

- Ох и нашумели вы тут. Крики за версту слыхать. - сказал всадник, словно не замечая сжатого в руках разбойников оружия.

- Было дело. Вы небось тоже хотите кабанчиком потрапезничать. - ответил Дрыга, и сжал рукоятку кинжала еще сильнее.

- Вообще-то нет. Нас дела зовут. Разрешите представиться - капитан Арраго де Лагорте, служитель света. Будьте добры, назовите себя. - Вежливость и высоконравный тон всегда были отличительной чертой рыцарей света.

- Дрыга, искатель приключений, к вашим услугам. Это мои друзья - Бронк и Стропила. - Дрыга явно передразнивал всадника.

Капитан снял шлем и уставился на мальчика. Они оба узнали друг друга.

- А мальчик? - спросил капитан, сняв шлем.

- Это племянник Бронка, с нами путешествует - как ни в чем не бывало ответил Дрыга.

- Ага, мой племянник. - Подхватил здоровяк. Что-то в голове у него еще оставалось.

Остальные всадники осторожно приблизились. Двое из них положили руки на рукоятки своих мечей, третий приподнял копье, делая вид, что не намеренно. Четвертый уставился на мальчишку.

- И как зовут твоего племянника? - спросил капитан.

- Зовут значит...эээ..

- Каин, его зовут Каин. - прервал Бронка всадник, что не сводил с мальчика глаз. Он небрежно снял шлем и положил его на локоть, и обратился к мальчику - Ну что, узнаешь меня, выродок?

О да, я узнал его. Храмовник Иннок, будь он проклят. Он стоял на воротах монастыря, и никогда не упускал случая дать мне подзатыльник, обзывая порождением тьмы. Он презирал меня, в прочем как и большинство остальных обитателей того проклятого места. Но именно от него мне доставалось больше всего тумаков только за то, что я ему не нравился. Иннок не прикрывался кодексом всевышнего, не пытался привить мне бога, он просто издевался. Я ненавидел его, и желал ему смерти не меньше, чем настоятелю и смотрящим. В ночь побега убить его не было никакой возможности, о чем я горько сожалел...

- Этот мальчик принадлежит нам... - сказал капитан.

- Да с черта с два он вам принадлежит! - Крикнул в ответ Дрыга - С какого такого перепугу?

- Это сбежавший плен... послушник. Его нужно доставить монастырь и предать божьему суду за все злодеяния, что он совершил! Не препятствуйте правосудию, и мы разойдемся миром. В противном случае мы будем вынуждены предать вас смерти. - продекламировал Арраго.

- Дрыга, может отдадим мальчика? - спросил Бронк.

- А доказывал тут, что не трус... Еще какой трус, благо что идиот от рождения. - съязвил в ответ Дрыга. - пусть сперва удовлетворят мое любопытство. - Дрыга развернулся к капитану - Так что там мальчуган натворил, кроме того, что сбежал?

- Не твое дело, Дрыга искатель приключений. - капитан никогда не забывал о манерах.

- Как раз мое! По вашему я не знаю, как вы там любовь к господу прививаете, любой сбежит. Отдать мальчика вам, святым козлам, на растерзание? Накуси выкуси! - с этими словами Дрыга показал старый, как весь мир, жест, означающий - Да пошел ты в... Стропила и Бронк отступили на шаг, ожидая нападения в любую секунду.

- Да ты хоть знаешь, за какое отродье сейчас вступаешься? Этот выродок хладнокровно зарезал настоятеля и трех смотрящих во сне, затем оглушил монаха Маулу, после чего распял его на кресте, оставив истекать кровью. - Капитан внешне оставался спокоен, но только внешне.

- Маула кстати выжил, слышишь, урод! Думал, что убил его? - храмовник Иннок был готов убить меня на месте. - Если бы не достопочтенный Маула, мы бы так и не узнали, кто все затеял!

- Убийца и вероотступник! Порождение дьявола! Отдай его нам, и мы свершим правосудие!

- Этот мальчишка устроил всю вашу заваруху? Ха-ха-ха - Дрыга захохотал во всю глотку - Вы действительно думаете, что жалкий мальчишка способен на такое?

Дрыга продолжал смеяться и смотреть на храмовников. Их лица оставались угрюмыми и злыми.

- Вы что, серьезно? - Дрыга вдруг стал серьезным, затем посмотрел на меня, словно оценивая. - Ты действительно убил всех этих людей? Сколько их там? Четверых?

- Пятеро, не считая достопочтимого Маули, он хоть и одной ногой в могиле, но еще жив. - резко перебил Арраго. - Так как нам поступить? Силой забрать или сами отдадите?

Дрыга не обратил на слова капитана никакого внимания, он продолжал смотреть на меня, злобно ухмыляясь.

- Этот мальчуган показал вам, куда приводят ваши методы, совершил то, чего еще никто не делал, ха -ха-ха! Святоши отгребли по полной от жалкого мальчишки! Да он герой, мать вашу! Провалиться мне на этом месте, если я позволю к нему прикоснуться! - Дрыга принял боевую стойку - Стропила, Бронк, хорошь трястись со страху - мочи эту падаль! - с этими словами Дрыга рванул прямо на капитана.

Арраго был готов ко всему, в руке он сжимал длинный меч, называемый в народе бастардом за неопределенность - для одной он руки или для двух. Остальные всадники среагировали мгновенно, молниеносно выдернув мечи из ножен и подняв щиты для защиты. Храмовник с копьем сдал назад, намереваясь получить дистанцию для разгона. Не ожидая команды капитана они ринулись на разбойников.
Стропила завертел моргштейном над головой, вылавливая момент для удара, всадник с копьем несся прямо на него. Трое храмовников во главе с Инноком бросились на Бронка, считая его самым опасным из троицы. Бронк замахнулся своей дубиной...

Лишь мальчик оставался неподвижным. О нем все вдруг позабыли, несмотря на то, что весь сыр бор был из-за него. Прекрасная возможность побега - мелькнула мысль в голове, но она тут же отпала. Нет, разбойникам не победить храмовников, это невозможно, трое пеших против пяти закованных в доспехи хорошо вооруженных всадников. Куда бежать, если вскоре за тобой помчится конь, что бежит быстрее ветра? Снова в гущу леса? Бред, сейчас уйти уж не удастся, храмовник честь положит вместе с жизнью, но настигнет ради кары, в служении их жизнь, в молитве радость. Так может стоит в битву кинуться? Задорого отдать себя в объятья мертвых, хоть как то, но отомстить, лишить их радости триумфа, исчезнуть прямо из под носа. Альтернатива смерти смерть - так хоть погибну с честью в битве, а не сгорю в огне на радость всем святошам!

И с ревом кинулся на Иннока мальчишка, в руках сжимая жалкий нож. Храмовник с легкостью отбил удар кинжала, небрежно отмахнув его щитом, сметя мальчишку с ног. И встала лошадь на дыбы, чтоб копыт ударом голову снести... И вдруг вокруг все замерло, секунды растянулись, казалось вечность пред глазами пролетает. И словно молния сутулый появился сбоку, рукой схватив несчастного мальчишку, его он словно пробку вырвал из под ног коня и как пушинку бросил тело в сторону, крича: "Не лезь куда не просят, мелкота!".
Подобно бочке с пивом плюхнулся на землю мальчик, готовый развалиться, в глазах стоял туман. Запеленало все вокруг, лишь кровь и плоть летали в воздухе, окрашивая мир бордовым веером из брызг...

Мальчик смотрел на битву, словно завороженный. Слева Стропила бешено орудовал своим шаром на цепи, не позволяя копейщику приблизиться достаточно близко, что бы ударить. Справа Бронк боролся с другим храмовником, каким то чудом здоровяк смог выбить его из седла. Но самое невероятное происходило в центре. Капитан лежал без движения, крича что-то своим товарищам, а сверху дергалась в агонии его лошадь, серая в крапинку - у нее были перерезаны сухожилия. А рядом завязался самый странный бой, который можно себе представить. Два всадника нещадно молотили мечами по воздуху, пытаясь достать слишком верткого разбойника. А в отместку Дрыга плавно перемещался от одного к другому, с невероятной скоростью уклоняясь от атак и успевая делать порезы храмовникам, с ювелирной точностью попадая между пластин доспехов. Он двигался в самом настоящем танце, грациозными движениями жаля противника словно шершень. Дрыга не пытался сбросить храмовников с седла, наоборот, лошади делали их стесненными, не давая возможность вовремя развернуться и ударить по разбойнику. Это был самый настоящий танец смерти. Дрыга не торопился, растягивая удовольствие от битвы. Кровь сочилась со всех щелей в доспехах рыцарей, местами она била струей. Храмовники быстро слабели, но упорно продолжали махать мечами...

Заревел Бронк - ему наконец то удалось выбить меч из руки рыцаря. А без оружия храмовник ничего не мог сделать против громилы, крепко прижимающего его к земле. Бронк врезал рыцарю по голове кулаком, и угодил по шлему. Это было явно больно, и на секунду он потерял контроль, тряся рукой от боли. Храмовник решил, что удача на его стороне, и попробовал откатиться в сторону, пытаясь дотянуться до выбитого из руки меча. Ему не хватило доли секунды - Бронк бросился на рыцаря всем своим весом, выставив колено вперед. Удар пришелся прямо в шею, точно попав под железную пластину. Раздался громкий хруст, и голова в открытом шлеме глубоко вошла в землю. Шея была сломана. Бронк попытался подняться, и понял, что нога его застряла, ее заклинило между доспехом и шлемом. Бронк задергал ногой, пытаясь вытащить ее из клина, но это было не так просто. Но главное, что противник повержен!

Стропила уже начал уставать - крутить моргштейн над головой и бить им, пытаясь достать лошадь или выбить седока из седла не так то просто, и требует значительных усилий. Храмовник с копьем носился взад - вперед, но выдерживал дистанцию, опасаясь, что железный шар попадет по его коню, и тогда копейщику несдобровать. Но храмовник видел, чем заканчивается сражение, и больше осторожничать было нельзя - рискнуть, надеясь, что усталость противника не позволит ему увернуться или нанести ответный удар. Рыцарь пришпорил коня, и на этот раз понесся прямо на долговязого разбойника, выставив вперед копье. Он был уверен в успехе, ведь по другому и не может быть, у него за спиной всевышний, он поможет...
Копье неслось прямо на Стропилу. В последний момент храмовник решился на хитрость и метнул свое оружие. Но Стропила недаром получил свое прозвище. Отпрыгнуть в сторону, удерживая вращающийся над головой шар - задача непосильная даже для цирковых гимнастов - слишком быстро все происходило. Стропила не стал отпрыгивать, чего так ждал рыцарь. Он прогнулся назад, почти повторив мостик гимнаста, и железный шар по инерции потянул тело за собой. Копье пролетело над выгнутым телом Стропилы, лишь слегка его оцарапав. Долговязый разбойник не обратил на царапину внимание, оно было нацелено на решительный удар - продолжая двигаться по инерции, вращаясь вокруг своей оси на пол оборота - Стропила врезал со всей силы железным шаром прямо по ногам мчащейся на него лошади. Усиленный инерцией выгнутого тела удар не просто остановил бег лошади - железный шар снес передние ноги коня, словно косой, и вынес задние так, что тело лошади вместе с всадником словно пролетели над Стропилой. Несчастный конь без ног воткнулся в землю мордой, сбросив седока через себя. Лишь проделав несколько кульбитов вместе с лошадью - рыцарь прекратил свое падение. Он не успел даже вскрикнуть от боли в сломанных конечностях, когда ему на голову опустился железный шипованый шар.
Тем временем Дрыга продолжал свой изощренный танец. Его движения были грациозными, каждый удар своего изогнутого кинжала он сопровождал пируэтом, выполняя эффектное эссе, словно мэтр городского балета. Совершая очередной удачный выпад, он поклонился и сделал пасс, которым завершают представление актеры бродячего театра. Оба всадника зашатались в седле, и не имея больше сил, сплошь залитые собственной кровью, одновременно свалились с лошадей. Конь Иннока, вконец обезумев от происходящего, рванула вперед самым быстрым галопом в своей жизни, стремясь убежать с проклятой поляны. Вторая встала в ступоре и заржала от безумия происходящего вокруг. Поляна был залита кровью...

Зарычал Бронк, ему наконец то удалось вырвать ногу из клина. Он подбежал к Дрыге, и лицо его было красно от ярости. С другой стороны, тяжело дыша, неся в руках небрежно болтающийся моргштейн, подошел Стропила. Рубаха на его груди покрылась кровью, что обильно сочилась из пореза, оставленного копьем. Глаза горели огнем, грудь тяжело расширялась от глубокого дыхания. И лишь Дрыга был спокоен, словно только что проснулся, а не вывел из строя троих рыцарей.

Теперь мальчик понял, почему сутулого так боятся его товарищи. Будучи грозными противниками - и трупы рыцарей это подтверждали - они и в подметки не годились своему вожаку, с легкостью убившему троих и даже не запыхавшемуся при этом. Сила Бронка и сноровка Стропилы были ничем по сравнению со скоростью и грациозностью Дрыги, он был идеальным убийцей, не знающим ни промаха, ни жалости. Дрыга упивался кровью, заставляя противника упасть замертво к его ногам. В любую секунду сутулый мог прервать их жизнь, но он предпочел позабавиться, сыграть с рыцарями в смертельную игру, в которой он не знал поражений, насладиться последними секундами жизни храмовников, превращая их смерть из быстрой в мучительную, наполненную болью и отчаянием. Дрыга был воплощением зла...
Капитан оставался жив. Придавленный лошадью, лишенный возможности двигаться, он выкрикивал проклятия и взывал к всевышнему, зная, что его дни сочтены.

- А теперь займемся этой свиньей. Предлагаю жребий, кто вытянет короткую соломинку, тот и покончит с ним, ха-ха! - Даже такой момент Дрыга решил превратить в развлечение.

- Дрыга, а мож ты того, сам? - Стропила все еще глубоко дышал.

- Неее, давай жребий, так интересней. - Лицо сутулого расплылось в гадкой улыбке. - эй, как там тебя, Арраго, мы тут выбираем, как тебе сдохнуть, ха-ха.

- Будь ты проклят! - послышалось в ответ.

О мальчике в тот момент все позабыли. Он сидел в стороне, оцепенело смотря на избиение рыцарей, и в тайне восхищался тому, как сражается сутулый. Мальчик видел себя таким же, непобедимым, быстрым и ловким, рисовал картины сражений в своей голове, в который он подобно Дрыге уничтожал врагов одного за другим. Он не вернется в злополучный монастырь, и это главное, и будь что будет...
Мальчик услышал проклятия капитана храмовников, и его мысли перевернулись, вдруг вернулась ненависть и жажда мщения. В руках мальчик сжимал нож, который должен был пронзить плоть кабанчика. Тот самый нож, с которым он кинулся на Иннока и едва не был затоптан лошадью, но Дрыга спас его. Оружие, жаждавшее крови в руках мальчика, разрываемого ненавистью.

За унижения, оскорбления и боль, за все те муки, что несли вы мне три года. За гнилую веру, за приказы, что раздавал направо и налево, за тех несчастных, пойманных тобою, что не смогли спастись и сгинули в кострах, которые ты разжигал, и в них людей бросал. Они хотели лишь свободы, жить как все, но вы решили что вы боги на этой проклятой земле. И вам дозволено решать, кому любить, кому страдать, кому пред вами пресмыкаться, и кого огню предать. Ты веришь в рай на небесах, в святое слово, что в рабство обратит любого, в всевышнего, чей путь неисповедим. Так сдохни, и небеса рассудят, в отличие от лживых книг они то знают правду, они отправят душу к дьяволу, Аминь!
Удар ножа прервал нить жизни, вонзившись прямо в глаз. Затем еще, и еще раз. Я бил в порыве ненависти, нанося удары, чтобы напиться с чаши мести. Лишь пролитая кровь святая, а не вода, которую крестите и продаете дуракам.

Разбойники смотрели на это зрелище как завороженные, Бронк даже открыл рот от удивления. Дрыга как всегда злобно улыбался, но на этот раз его улыбка была другой, не притворной. А мальчик продолжал наносить удары ножом в лицо капитана, ставшее кровавой кашей. Лошадь с перерезанными сухожилиями дергалась во все стороны, пытаясь встать, но ноги не слушались ее. От ужаса и боли несчастное животное громко кричало на своем лошадином языке.

- Остынь! - Дрыга резко схватил мальчика за руку - он уже мертв.

Мальчик посмотрел на разбойника налитыми кровью глазами. На секунду Дрыге показалось, что в них сверкнула молния. Сутулый потряс головой, сбрасывая наваждение.

- Значит это действительно ты все устроил. А я все еще сомневался в этом до этого момента. Не всякий человек так легко может... - Дрыга выхватил свой кинжал и перерезал глотку лошади, бившейся в агонии - ...лишить жизни. Пойдем, мы так и не пообедали.

Мальчик плюнул на окровавленное тело и последовал за разбойником. Тушка кабана валялась в стороне в целости и сохранности.
"

Продолжение следует...