Подскажите триллеры/хорроры с отсылками к античной трагедии и тд.

Посоветуйте триллеры/хорроры пересекающиеся с сюжетами античной трагедии и драмы, крупными, матричными, культуробразующими прозведениями, книгами, пьесами т д. На пример, под описание подойдет фильм The killing of sacred deer.

Комментарии

  • Жан Рэй. "Мальпертюи".

    Роман тесно связан с древнегреческими мифами.
  • Томас Манн. "Доктор Фаустус".

    Естественно, это не хоррор в чистом виде, ибо это добротный... ну, условно "реалистический" роман, типично манновский - длинный, неспешный, с обилием подробностей и отлично проработанными характерами, экскурсами в историю и теорию музыки и композиции.

    Но, однако же, в романе присутствуют постоянные отсылки к старинной немецкой легенде о докторе Фаусте и его сделке с дьяволом, и вообще то, что переводит обычный реализм в нечто куда более интересное - пресловутый "магический реализм". Если и вообще не "чёрную фантастику". И то самое специфическое ощущение, характерное для хорошего медленного триллера или хоррора - "происходит что-то НЕ ТО, что-то НЕПРАВИЛЬНОЕ, ТАКОГО НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ!" - очень сильное, и чем ближе к концу - тем сильнее.

    Только заключивший сделку с чёртом композитор Адриан Леверкюн не жаждал вечной жизни, земных благ и наслаждений - он жаждал возможности творить, вдохновения, жаждал устроить революцию в музыке, - а закончилось, естественно, всё совсем-совсем по-другому. Закончилось всё очень и очень страшно. Служа Злу с большой буквы, его служитель обречён на муки уже при жизни, а что будет потом... ну, потом будет вот это:

    "Хочешь знать о pernicies, о confutatio? Вот это пытливость, вот это учёный задор молодости! Ведь впереди ещё столько времени — глазом не окинуть, и столько волнующих событий, что у тебя найдутся дела поважнее, чем мысли о конце или даже о том моменте, когда пора будет о конце подумать. Но я не отказываюсь ответить, мне не нужно ничего приукрашивать: разве тебя могут всерьёз беспокоить вещи, до которых ещё так далеко? Только вот говорить об этом по сути трудно, — вернее, по сути об этом вообще нельзя говорить, ибо суть не поддаётся словесному выражению; можно израсходовать кучу слов, но все они будут лишь заменителями имён, которых не существует, и не в силах определить то, чего никогда не удастся определить и облечь в слова. В этом-то и состоит тайная радость и самоуверенность ада, что он неопределим, что он скрыт от языка, что он именно только есть, но не может попасть в газету, приобрести гласность, стать через слово объектом критического познания, так как слова «подземный», «погреб», «глухие стены», «безмолвие», «забвение», «безысходность» — слабые символы. Символами, дорогой мой, и приходится пробавляться, говоря об аде, ибо там всё прекращается — не только словесные обозначения, но и вообще всё, — это даже главный его признак, существеннейшее свойство и одновременно то, что прежде всего узнает там новоприбывший, чего он поначалу не может постигнуть своими, так сказать, здоровыми чувствами и не желает понять, потому что ему мешает разум или ещё какая-нибудь ограниченность понимания, — словом, потому, что это невероятно, невероятно до ужаса, хотя по прибытии ему, как бы вместо приветствия, в самой ясной и убедительной форме сообщают, что «здесь прекращается всё» — всякое милосердие, всякая жалость, всякая снисходительность, всякое подобие респекта к недоверчивому заклинанию: «Вы не можете, не можете так поступить с душой». Увы, так поступают, так делают, не давая отчёта слову, в глубоком, звуконепроницаемом, скрытом от божьего слуха погребе — в вечности. Нет, об этом нехорошо говорить, это лежит вне языка, язык не имеет к этому никакого отношения, почему он толком и не знает, какое время здесь употребить, и по нужде обходится будущим; ведь сказано: «Там будут вопли и скрежет зубовный». Ну что ж, эти несколько слов выбраны из довольно-таки сочного лексикона, но тем не менее это всего только слабые символы, весьма отдалённо касающиеся того, что «будет там» — за глухими стенами, в забвенье, никому не дающем отчёта. Правильно, в звуконепроницаемой глубине будет весьма шумно, пожалуй даже чрезмерно шумно от урчанья и воркотанья, от воплей, вздохов, рёва, клёкота, визга, криков, брюзжанья, жалоб, упоения пытками, так что не различишь и собственного голоса, ибо он потонет в общем гаме, в плотном, густом, радостном вое ада, в гнусных трелях, исторгнутых вечным произволом безответственного и невероятного. Не забудь и о чудовищных стонах сладострастья, ибо бесконечная мука, не встречающая отказа со стороны терзаемых, не ведающая никаких границ, вроде коллапса или обморока, вырождается в позорную похоть, отчего люди, обладающие некоторой интуицией, и говорят о «сладострастии ада». Таковое связано с элементом насмешки и великого надругательства, содержащимся в пытке; это адское блаженство равнозначно архижалкому глумлению над безмерным страданьем и включает в свои атрибуты мерзкие жесты и жеребячий смех. Отсюда ученье, что, кроме муки, обречённым проклятью уготованы ещё насмешки и позор, что, стало быть, ад следует определить как необычайное соединение совершенно непереносимого, однако вечного страданья и срама. Вынужденные ради великой боли глотать собственные языки, они не составляют содружества, и с глумливым презрением, сквозь стоны и визги, осыпают друг друга отборнейшей бранью, причём самые деликатные, самые гордые, те, которые избегали малейшей пошлости в выраженияз, сквернословят особенно изощрённо. Часть их позорно упоительной муки как раз и заключается в поисках наиболее грязных ругательств".

  • Жестоко.
  • Ну, манновское описание ада - одно из лучших вообще.

    Кстати, именно этот манновский ад всю жизнь изображает на своих картинах литовский художник Шарунас Саука.
Войдите или Зарегистрируйтесь чтобы комментировать.